knesya

Кто мог ее принести?
Наступая на пухлые книжки счетов и держа фотографии в руке, Данилов подошел к холодильнику и достал из морозилки ледяную и тяжелую, как граната, бутылку водки. Замороженная, она не лилась, а тянулась в стакан, сгустившаяся и голубая от холода. Когда стакан наполнился до половины, Данилов аккуратно поставил бутылку и влил водку в себя.
Горло оцепенело. Внутренности оцепенели.
Сегодня вечером у него были – по порядку – Грозовский, Лида, Тарасов, Веник.
Грозовскому он отдал компьютер. С Лидой занимался любовью. С Тарасовым поругался. С Веником провел остаток вечера.
Кто из них?
Любой. Любой, черт побери все на свете.
Стоп. Утром он посылал за договорами Корчагина и еще руководил его действиями по телефону, потому что бестолковый Корчагин никак не мог найти папку с договорами.
Он вернулся домой с Грозовским и в спальню не заходил. Когда Грозовский ушел, он переоделся в спальне, но свет не зажигал. На постели могло лежать все, что угодно, даже труп – он ничего не заметил бы. Он с детства плохо видел в сумерках, как крот.
Или крот хорошо видит в сумерках? Или это сова видит хорошо?
Значит, еще Корчагин.
Корчагин, Грозовский, Лида, Тарасов и Веник, предназначивший для ванной голубую краску.
Хорошо хоть академик Знаменская сегодня не заглянула на огонек. Повезло ему.
Корчагин был в его квартире один и мог делать в ней все, что угодно.
Марк тоже был один – пока Данилов искал ему компьютер. И Тарасов был один.
И Веник.
Ему даже в голову не приходило, что за ними нужно следить. Что один из них пришел специально затем, чтобы залить кровью его концертную рубаху.
Что это за кровь? Чья?
Почему то Данилов был совершенно уверен, что это именно кровь, а не красная краска, например.
Лида?
Они лежали на диване в его кабинете, до спальни было слишком далеко, а он спешил. Он понятия не имел, что она делала, когда он курил в гостиной, такой счастливо расслабленный. Бегала в спальню, торопливо создавала декорацию? Через пять минут после того, как они в последний раз поцеловались в завершение изумительного, почти идеального – как в кино! – секса?.!
И самое главное – зачем?! Зачем?!
Ледяная пирамидка водки, опрокинутая в желудок, стала медленно таять, и там, где она таяла, становилось тепло и приятно. Почему то на этот раз водка проясняла, а не туманила голову.
Кто то из них знал, что окровавленная рубаха подействует на него именно таким образом. Кто то из них знал про ту окровавленную блузку.
Никто не мог про нее знать.
Данилов был совсем один в комнате, где лежала его жена. Он был совсем один, когда пытался ее оживить и совал к сизым губам стакан с водой. Он был совсем один, когда набирал всесильные телефонные номера – 01, 02, 03, – а трубка липла к его ладони, и он все никак не мог понять, что она липнет потому, что на ней высыхает кровь.
Данилов был совсем один, когда приехали люди из милиции и «Скорой» и положили его жену на носилки.
Никто не мог ничего знать про белую блузку. Про нее знал только он один – и никому никогда не говорил, даже Марте.
Нет, не один. Про эту блузку знал еще тот человек, который застрелил Нонну.
Данилову стало холодно, и ручейки перестали течь с ледяной глыбы, лежавшей в желудке, и она опять окаменела.

( Read more... )

Очень качественные автоперевозки по разумным ценам, только на сайте - www.ekoservice.com.ua

– Тех, которые не в личной охране, Владимир Алексеевич на учебную базу не отправляет…
– Плевать я хотел на базу! – монотонно сказал Кольцов, надел очки и снова посмотрел на свою свору. – Дудникова найти сейчас же. Покажу я ему учебную базу!.. Здесь все осмотреть, сделать как надо. Отпечатки, пальцы, следы – не мне вас учить. Охранника, как только придет в себя, допросить. Рабочих и… остальных, – короткий взгляд в сторону Данилова, – сюда не пускать. В милицию не сообщать. Сами разберемся.
– Подожди, Тим, – вдруг вступила жена олигарха, и все на нее оглянулись.
Она подошла, очень высокая, даже слишком, – может, от каблуков? – в норковой шубке и бриллиантовых серьгах, которые сверкали как то сами по себе, независимо от серого бессолнечного ноябрьского света. Подошла и взяла своего мужа за руку.
– Вечно у тебя одно и то же, – сказала она ему сердито, – этих допросить, тех посадить, а Дудникову – выговор! Ты что, в самом деле думаешь, что весь этот… – она обвела глазами следы разрушений, – все это дерьмо имеет отношение к тебе?
Марта замерла, стиснув пальцами внутреннюю сторону кармана.
Боже мой!
С этим человеком нельзя так разговаривать! Его жена ошиблась. Она почему то решила, что он нормальный, что он – как все, что он понимает человеческую речь, что его можно просто так брать за руку и даже не соглашаться с ним! Она посмела не согласиться с ним! С человеком, от одного взгляда которого толпа добрых молодцов – охранников дружно жалась к стене!
«Ну все, – подумала Марта, и ей вдруг стало холодно в теплом доме, – мы пропали. И эта высокая женщина пропала тоже».
Олигарх вздохнул так, что пальто на нем колыхнулось и пошло волнообразными складками, и за руку подтянул жену поближе к себе. Подтянув, он просунул ее руку себе под локоть, сложил ее пальцы в кулачок и накрыл кулачок своей ручищей. На толстом безымянном пальце было обручальное кольцо – очень простое.
– Кать, – сказал олигарх, и в его голосе явственно послышалась слоновья нежность, – вечно ты лезешь во что не надо!..
– Это тебе не надо, – возразила Катя и вытащила кулачок, – а мне надо! Тим, это смешно. Ты от своего величия утратил чувство реальности и не видишь самых простых вещей.
Марта приоткрыла рот.
– Леш, ну хоть ты ему скажи, – как ни чем не бывало продолжила эмансипированная и строптивая супруга, обращаясь к приунывшей «кожаной спине», – никакие это не сумасшедшие и уж точно не местная шпана! Всем вокруг известно, что этот дом – твой. Об этом только на прошлой неделе три раза упоминали по телевизору и раз шесть в газетах. Я точно говорю, потому что в твоей пресс службе работаю. Не сообщали только, кто архитектор.
– Я знаю, где ты работаешь.
– Вот молодец какой! Вся держава в курсе строительства, не только местный поссовет и окружающее бандитье! Кто это осмелится на твоей территории хулиганить?! Да еще просто так, от нечего делать! Даже если найти главаря всех местных бандитов и предложить ему полмиллиона долларов за разгром твоего дома, я уверена, что он лично негодяя скрутит и приведет на Петровку! Или в твой офис, что еще хуже. – В этом месте Тимофей Ильич сдержанно хмыкнул. – Да они небось этот дом лучше всякой охраны стерегут, только чтоб ты не прогневался. Что они станут делать, если ты прогневаешься?! Массовое самоубийство совершат?
– О чем это все, Кать?
– О том, что дело не в тебе, хоть ты и величайший из смертных, – тут она примерилась и звонко чмокнула олигарха в синеватую выбритую щеку. Охрана потупилась на этот раз стыдливо, и лица, сплошь состоявшие из ледяного бетона, как будто чуть подались и помягчели, – что то тут совсем другое, Тим.
– Катерина Дмитриевна права, Тимофей Ильич, – подал голос Леша – «кожаная спина», – вряд ли тут ваши враги… резвились.
– А почему тогда никто не высказывался, когда я спрашивал, у кого какие соображения? – спросил Тимофей Ильич ядовито. – Почему все ждали, пока моя жена выскажется?
– Тим, мы все прекрасно понимаем, почему никто не поделился своим мнением, – непочтительно перебила олигарха супруга Катя, – лично я думаю, что все было проделано исключительно для того, чтобы мы приехали и застали Андрея Данилова в разгромленном доме над трупом охранника. Для того мне и звонили. И время подгадали совершенно точно. Ну что? Разве не похоже?
Кольцов искоса взглянул на жену. Охрана застыла в своем ледяном бетоне.
Марте стало тошно. Один Данилов остался безучастным. Как всегда.
– Тим, это просто и логично. Подумай сам.
– Я уже подумал. Леша, сегодня же номер Катерининого мобильного сменить.
– Да, Тимофей Ильич.
– Значит, – без всяких эмоций сказал Кольцов в сторону Данилова, – если моя жена права, вы втянули меня в свои проблемы.
– Да, – согласился Данилов, – боюсь, что так.
Марте показалось, что больше нечем дышать.
– Какого рода проблемы, – помолчав, спросил Кольцов, – и почему я должен их решать?

( Read more... )

В Москве восемь утра субботы. В Париже – шесть. Мать всегда встает в шесть, чтобы до завтрака успеть в тренажерный зал и вернуться к отцу, который терпеть не может пить кофе в одиночестве. Данилов помнил себя с трех лет, и тогда все было точно так же. Кроме Парижа. Парижа тогда не было.
– Андрей, я хотела сообщить тебе, что твой отец получил премию французской литературной академии. Это серьезная награда.
– Я в этом не сомневаюсь, – пробормотал Данилов. Отец никогда не получал несерьезных наград.
– Я ставлю тебя в известность, что на будущую среду назначен прием в честь отца. Ты должен на нем присутствовать.
Данилов вдруг осознал, что встал с кровати и даже успел нацепить брюки, как будто мать могла его видеть.
– Мама, я вряд ли смогу прилететь в Париж. У меня много работы, и я ничего не планировал на будущую неделю.
– Ты и не должен ничего планировать, – почти перебила его мать, что с ней случалось крайне редко, – прием в Москве, в особняке в Воротниковском. Я все время забываю, как он называется.
Данилов понятия не имел, как называется особняк в Воротниковском, и моментально почувствовал себя тем, кем был на самом деле, – плохим сыном.
– Среда на будущей неделе, – повторила мать медленно, как будто Данилов был недоумком. – Запиши, пожалуйста, Андрей. Мы прилетим во вторник, и я не успею ничего проконтролировать, но прием организует Ольга, потому все должно пройти хорошо.
– Я постараюсь прийти.
– Нет. Ты не постараешься, а придешь. В конце концов, это просто неприлично.
– Что неприлично, мама?
– Неприлично, что ты так долго и так старательно игнорируешь свои обязанности, Андрей. На это уже обращают внимание.
– Кто обращает?
Мать промолчала. Она отлично умела не слышать того, что, по ее мнению, не нужно слышать.
– Лиду я пригласила, – проинформировала мать, – попросила ее освободить для нас вечер. Она вчера тебе не говорила?
Данилову вдруг показалось, что ему не около сорока, а одиннадцать. Он даже почувствовал запах – тот, который окружал его, когда ему было одиннадцать: полироли, ковров, дорогих французских духов и синтетической шерсти многочисленных зверей, которыми была уставлена его комната. Ему все время дарили игрушки, а он в них не играл. Не любил.
В тот день ему исполнилось четырнадцать. Он вернулся из школы и обнаружил, что в его комнате больше нет никаких игрушек. Он долго стоял посреди огромного почти пустого зала, в который превратилась комната, и не понимал, что могло приключиться с его зверями, – и сообразил наконец. Мать дала ему понять, что детство кончилось.
Таким образом, Данилов знал совершенно точно, когда кончилось его детство – в промежутке между половиной девятого утра и двумя часами дня, когда ему исполнилось четырнадцать лет.
– Спасибо, мама, – поблагодарил Данилов, – я мог бы пригласить ее сам, но все равно спасибо.
– Да, – согласилась мать. – Мне так спокойнее. Я никогда не знаю, чего от тебя ждать, поэтому мне проще все сделать самой.
«Например, пригласить мою любовницу проводить меня на светский раут, – подумал Данилов, – чтобы мне не пришло в голову потеряться по дороге».
– И не забудь поздравить отца, – непререкаемым тоном, который так хорошо знал Данилов, напомнила мать. – Не обязательно лишний раз демонстрировать ему, что тебя не интересуют его успехи. Хорошего тебе дня, Андрей.
– Спасибо. До свидания, мама.
Кто сказал, что семья – это такое место, где все друг друга любят, жалеют, утешают и принимают такими, как есть? Семья – это худшее из испытаний, потому что получить по физиономии от чужих вовсе не так ужасно, как от близких.
Чужие далеко, а близкие – рядом и точно знают, как ударить больнее, и занимают самые выгодные наблюдательные посты, чтобы выискать слабое место в обороне близкого и прорвать ее неожиданным стремительным ударом, после которого поверженному остается только хватать ртом воздух, таращить бессмысленные глаза, и до трех часов ночи придумывать «достойные ответы».
Данилов сел на край постели и потер руками лицо. Щеки кололись, а в глазах после бессонной ночи было как то слишком сухо, хотя он позволил себе только три сигареты.
Только три сигареты за всю ночь.
Осторожно, стараясь не топать, чтобы не разбудить Марту, он прокрался в ванную и долго стоял под душем, а потом старательно брился и чистил зубы.
Кто прислал записку? Данилов рассматривал в зеркале свое отражение, как будто чье то чужое, и думал.

( Read more... )

– Вера, послушайте!.. Вера… Нет, а откуда вы знаете, что у Марины нет температуры?!
Вера вошла в комнату и с суровым видом поправила кружевную салфетку под бронзовым бюстиком. У салфетки якобы завернулся край.
– Мариночка утром спали до первого часу, – мрачно доложила старуха, не отрываясь от салфеточки, – а потом скушали четыре сырничка и выпили соку. Потом учили роль из рыцарской жизни.
Марина и впрямь все утро восклицала: «Чертовы тамплиеры!» – просто так, шалила. А старуха то не промах!..
– Так что никакой температуры у них нету нынче. А вам, Константин Николаевич, пожалуйте градусник, и клюквы хотите, сей момент накипячу!..
– Не надо мне никакой клюквы, боже мой!
– А не надо, так, может, кофею подать?
– Вера, – вмешалась Марина, – я вас звала.
– Да я не сию минуту поднялась, – виновато сказала старуха, – чегой то в ухах у меня будто гудет тихонечко. Не слыхать ничего, один гудеж!..
– Если б вы по ночам не путешествовали, – с сердцем выговорила Марина, – ничего бы у вас нигде не гудело!
Ей было ужасно жаль старуху, так, что она чуть не заплакала. Господи, вот досталось ей, Марине, такое нежное и мягкое сердце, всех ей жаль! Но ведь уже ничего, ничего не изменить! И Марине ли этого не знать?!
– Вера, нужно принять еще таблетку.
– Да я уж…
– Нужно еще принять, Вера! Я сегодня должна уехать, а вы позволяете себе расклеиваться! Что за старушечьи причуды?!
– Да где уж…
– Смысл лекарства, – строго продолжала Марина тем самым голосом, что повторяла все утро: «Чертовы тамплиеры!» – в регулярном приеме! У вас в ушах гудит от давления. Что я буду делать, если вы сляжете!
– Да уж я ни за что…
– О господи! – Сердитыми шагами Марина вышла за дверь, потеснив старуху, и вскоре вернулась с таблеткой и стаканом. – Вы мне надоели! Пейте.
Вера покорно, как послушная собака, торопясь выполнить хозяйский приказ, с усилием проглотила большую белую таблетку и запила водой. Морщинистая шея у нее дрогнула.
Марина отвела глаза. Нет, это невыносимо! Ей нужно уехать. Срочно, прямо сейчас. И все сделается само собой.
Еще немного потерпеть неудобство, и все, все! Впрочем, как только за ней, Мариной, закроется дверь, второе действие закончится. Можно будет передохнуть немного и сыграть третье, последнее, самое великолепное! Марина много раз представляла себе, как она его сыграет – легко, красиво, ослепительно!
Она легко подула на хрустальные подвески старинного подсвечника, послушала, как они звенят, и улыбнулась. Давным давно, в детстве она слышала песенку, где пелось как раз про Марину.
Мы назовем ее Мариной, пелось в песенке, ведь это имя в нас обоих. В нем отголосок журавлиный и звон подсвечников старинных. Назовем ее Мариной!..
Эта песенка очень нравилась юному Разлогову. Он все повторял про журавлей и подсвечники, и глаза у него делались темными и страшными. У него вообще были страшные глаза!..
Марина рассердилась и оглянулась на своих. Костенька рассматривал картину – что там рассматривать то, все уж сто раз видено! Бабка топталась возле дверей, сопела, не решалась уйти. Выглядела она действительно неважно.
– Вера, идите и лягте, – велела Марина ласково приказывающим тоном.
– Я сумочку там приготовила, как обычно, – пробубнила Вера, – ватрушечка там с самого верха, теплая еще…
– Хорошо, хорошо! Идите!
Вера еще помялась.
– Ну что такое?

( Read more... )

Он посидел, положив руки на руль, – почему то ему страшно было будить это, вставлять ключ, заводить мотор, слушать, как он работает. Страшно и еще немного стыдно, что он так волнуется.
– Как называется эта машина?
– “Ягуар Эс тайп Эр”, – бодро сообщила блондинка. – Мощность четыреста лошадиных сил. Разгон до ста километров в час пять целых четыре десятых секунды.
Но Троепольскому было наплевать на разгон. Он еще посидел, справляясь с собой, потом выбрался наружу и спросил, стараясь не смотреть на Полину:
– Можно… купить эту машину?
– Вы больше не хотите ничего посмотреть? – осведомилась дама. – Вот есть еще “Ягуар”…
– Нет, – перебил ее Троепольский и улыбнулся, извиняясь, – спасибо. Мне хотелось бы именно эту. Можно это как то устроить?
– Ну конечно, – уверила дама. – Оформление займет какое то время, разумеется.
– Разумеется, – весело согласился Троепольский. Он уже почти справился с собой. – Большое спасибо, мне понравилась… эта машина.
Все время, пока подписывали бумаги, пили скверный кофе, ждали каких то нужных людей, без которых дело не двигалось, Троепольский думал только об этой машине. Она стоила бешеных денег и, наверное, была абсолютно не практична во всех отношениях, но какое это имело значение!
В ней были шик, и мощь, и английская добропорядочная сдержанность, и власть, и еще что то трудноопределимое – ветер дальних странствий, запах бешеной скорости, серая лента шоссе, цветущий вереск на обочине, низкое небо и уверенность в том, что ты победил.
Именно этой уверенности Троепольскому так не хватало в последнее время!..
Они вышли из салона молча – промышленный район, складские помещения напротив, залитый водой тротуар – и, как по команде, закурили, стараясь не смотреть друг на друга.
Потом посмотрели и разом отвели глаза.
– Ты… выбрал хорошую машину, – еще помолчав, сказала Полька. – Она тебе подойдет. Это прямо… твоя машина.
Еще полдня назад он был уверен, что ему не нужна никакая машина. Что происходит с его жизнью в последнее время?!
– Спасибо, – буркнул Троепольский.
– За что?..
– За то, что привезла меня в такое… сказочное место.
– Пожалуйста.
– Нам надо на работу. Там, наверное, все на ушах стоят.
– Поедем?
Он докурил, тщательно потушил окурок и бросил его в урну.
– Полька? – Что?
– Зачем ты уволокла договор с Уралмашем? – Он посмотрел ей в лицо. – У меня дома был договор. Ты еще спрашивала, откуда он взялся, а я сказал, что с работы. А ты сказала, что я никогда не беру домой договоры, а этот взял. Зачем ты его уволокла?
И тут она ему соврала – он понял это, как если бы на лбу у нее засветилась надпись: “Я сейчас тебе совру”.
– Я не брала, Арсений, – фальшиво сказала она. – Ты, наверное, сам его куда нибудь засунул и не можешь найти.
Он пришел в отчаяние.
До того самого момента, когда он курил на крылечке компании “Муса моторс”, он понятия не имел, что может прийти в отчаяние.
– He смей мне врать! – заорал он так, что девушка, сидящая за конторкой и закрытая от них тремя слоями толстого стекла, подняла голову и переложила телефонную трубку с одного плеча на другое. – Не смей! Ты забрала договор! Зачем?! Зачем он тебе, Полька?! Макета то все равно нет!

( Read more... )

– Девушка приходила, – с готовностью сообщила Натали и покосилась на Вову. – Ну, то есть как девушка! Такая… не очень молодая девушка. Как я, примерно. Ну, тоже, как вы – “простите, извините, где Федя?”. Я ей – какой такой Федя? Она мне – а что, разве Федя здесь не живет?! А я ей – знаете, девушка, надо у своих кавалеров адресок то поточнее узнавать, а то небось в прошлый раз, когда у него была, ни о чем на свете не думала, кроме как о том самом, а теперь вот найти не можешь!.. А она мне – так он здесь не живет?! А я ей…
– Как она выглядела? – перебил Троепольский. Жить ему не хотелось. Сигарета отвратительно воняла.
– Кто? А, девушка эта? Да хорошо. Такая приличная, ничего не скажешь, на прошмандовку не похожа. Ну, в джинсах, конечно, и тут у ней так сделано красиво, как будто прошито, что ли, ну, сумка такая на плече, не маленькая, но такая… коричневая.
– Блондинка или брюнетка?
– А она в капюшоне была. На куртке капюшон пришит, и она его на голову натянула. Не разобрать там, брюнетка или блондинка. Зато в очках.
– А… во сколько она приходила?
– Да вы что? Смеетесь? Откуда я знаю, во сколько то? У меня время не казенное, а личное, я на часы просто так каждую минуту смотреть не должна, и мужик у меня спал.
– Ну, хоть вечером или днем? Или утром?
– Ну, к вечеру ближе, конечно. Темнело уже так… смерклось почти. Но еще до игры, в которую Галкин играет.
– Какой Галкин? – не понял Троепольский.
– “Как стать миллионером”, – ответила Натали таким тоном, словно Троепольский только что признался ей, что никогда в жизни не слышал о существовании азбуки. – Максим Галкин ее ведет, мой любимый! Он мне автограф однажды дал, вот тут он у меня…
И она вскочила с дивана, чуть не снесла столик и метнулась к секретеру, но Арсений Троепольский меньше всего в данный момент своей жизни был расположен смотреть автограф Максима Галкина.
– У нас рядом клиника ветеринарная, – тараторила Натали, – а прямо за ней пончики продают и пирожки разные, мы с девчонками по очереди бегаем, на обед взять чего нибудь, и в тот раз я побежала, а он прямо подъехал, и машина какая! Я такую не видала никогда. Ну, остановилась посмотреть, я же не знала, что это он то подъехал, а так остановилась, потому что машина, и вижу – он! Собаку свою привез, в ветеринарку то! А собака! Такая чудная, вся в складках, как будто шкуры у нее больше, чем надо, а тела меньше. Я погладить ее хотела, а он сказал – автограф дам, а гладить не дам, потому что она маленькая еще. И дал! Вот поглядите, написано – “Наташе от Максима на память”. И роспись. Наташа – это я, потому что он не знает, что правильно меня звать Натали, а сказать я ему не успела…
– Ничего, в следующий раз скажете, – пробормотал Троепольский.
– …ну вот, а Максим – это он. Мы ксерокс сделали и в ординаторской повесили, и мне не верит никто, что он сам мне написал!
– А во сколько она начинается, эта ваша миллионерская игра?
– В восемь, – обиженно сказала Натали и опять сунула ему под нос автограф. Клетчатый листочек был заботливо обернут папиросной бумагой.
– В восемь, – повторил Троепольский.
В восемь уже приехала милиция, и майор Никоненко, изображавший деревенского дурачка, уже прикидывал, не упечь ли ему Троепольского в кутузку.
Значит, Полька. Девушка в очках и джинсах. Полька приходила тем вечером к Феде, ошиблась квартирой, как и он сам.
Значит, Полька.
Но почему?! И зачем?! Зачем?!
– А… больше никто не приходил?
– Так вы приходили!
– Это я знаю. Только та девушка и я. Больше никого не было?
– А что? Мало?
– Да не мало!
– Не было никого!
– Спасибо, – поблагодарил вежливый Троепольский, которому больше всего на свете хотелось чем нибудь бросить в алюминиевую шашку, которая болталась посреди квадратного ковра. Например, утлым столиком на колесах – так, чтобы все разбилось, разлетелось, ударило по стенам, как взрывной волной. И чтобы темные чары разлетелись в голове, и все стало, как было до сегодняшнего дня, когда он понял, что она утащила у него из квартиры договор, и не сказала ему ни слова, и посмела быть такой, как раньше!
Зачем она к нему приезжала? Чтобы убить? Ударить по голове, так чтобы череп почти раскололся надвое?! Зачем?!

( Read more... )

И тут ее коллега Саша Белошеев выдернул ее из раковины и прижал щекой к мрамору. Изо рта у нее лилась вода, и он брезгливо отстранился и посмотрел на свои брюки – не залила ли.
– Троепольскому сказала?
Она помотала головой, потому что вдруг сообразила, что он у нее о чем то спрашивает.
– И про карандаш не сказала?
Она не могла дышать, и ноги как будто все время подламывались, и она в конце концов поняла – это потому, что он методично бьет ее под колени ногами.
– Про карандаш сказала?! Она опять затрясла головой.
– Молодец, – похвалил ее Саша. – Стукнешь кому, я тебя убью. Поняла?
Полину била дрожь – такая страшная дрожь, что ее зубы громко и отчетливо стучали на весь общий сортир.
– Нет, ты мне словами скажи, дорогая. Ты меня поняла или нет?
– А а, – прохрипела Полина.
– Словами, сука! Поняла?!
– По…ня…ла.
– Будешь молчать?
– Бу…ду.
– Узнаю, что стукнула, убью, – пообещал Саша совершенно спокойно. – Мне терять нечего.
Полина мелко дышала и трогала свое горло – никак не могла поверить, что оно цело и даже способно дышать. Саша посмотрел на нее с сожалением, словно печалился, что ему пришлось так грубо с ней обойтись.
“Он грубо с ней обошелся” – как то так или похоже было написано в романе “Гордость и предубеждение”. Речь, кажется, шла о том, что на званом вечере героиня поздоровалась, а герой отвернулся. Это было грубо и недостойно джентльмена.
Саша Белошеев опять аккуратно нанизал на пальцы свои кружки, в зеркале посмотрел на Полину и двинулся к выходу из сортира. Тяжело навалившись на край умывальника, Полина смотрела ему вслед.
Он был почти у самой двери, когда она все таки спросила искореженным и смятым, низким голосом:
– Зачем? Зачем тебе все это, Сашка? Теперь уже ничего и никогда… не отыграть назад. Ты не вернешься, понимаешь?
– Куда не вернусь?
– К нам. Мы здесь. Ты там. Пропасть.
– К вам? – пронзительным фальцетом переспросил Саша. – К вам?! Да я плевать на вас хотел, гении, дизайнеры, твою мать! Зачем вы мне нужны?! Я вкалывал, а эта сука только пользовалась мной!..
– Какая… сука?
– Троепольский! Он никого не замечает, кроме своей драгоценной задницы, потому что он один у нас гений, он один все может, а это ложь, ложь!!
– Саша, – прохрипела Полина и покрепче ухватилась за холодный мокрый мрамор, на котором еще недавно Белошеев ее душил, – ты же не дурак. Мы ничего не стоим без него. Мы… пропадем поодиночке. Троепольский же не просто… художник. Он… бизнесмен. А… мы?..
– Заткнись, – предложил ей Саша миролюбиво. – Все знают, что ты готова ботинки ему лизать, потому что он тебя трахал. Он всех баб в конторе перетрахал, потому что, блин, ему все можно! Посмотрим теперь, что ему можно, а что нельзя! Заказа нет? Нет! А где он? А хрен его знает где! А денежки он взял? Взял! Уралмашевские ребята шутить не любят, и хозяин у них… серьезный. Они твоего хахаля в порошок сотрут, к гадалке не ходи. Будешь ему сопли вытирать и на свою зарплату кормить!
– Почему ты так его… ненавидишь, Сашка? Он же ничего тебе не сделал. Он тебе работу дал. Деньги. Свободу.
– Свободу? – переспросил Саша, и кружки, нанизанные на его пальцы, странно и холодно звякнули. – Какую свободу?! Свободу задницу ему лизать, как вы все лижете, глаза закатывать, когда он свои гениальные идеи излагает?! На задних лапах ходить и трястись перед ним, как твоя гребаная собака? Так я не собака! Я не хочу. Я все могу сам, без него!
– Ты украл у него макет.

( Read more... )

В детстве ее учили музыке, он знал.
– Полька.
– М м?..
– Ты…
– Что?..
– Ты меня… боишься?
Конечно, она его боялась, еще бы! Она нервничала в его присутствии, даже когда они были так называемыми любовниками и регулярно спали в одной постели.
Кроме того – и это всегда было понятно, – для него она оставалась просто еще одним эпизодом его бурной мужской биографии. А он для нее – “мужчиной жизни”. Эта разница в их положении всегда заставляла ее нервничать.
– Я не хочу, чтобы ты меня боялась.
– Я постараюсь.
– Черт возьми, можно подумать, что мы в первый раз!..
Она посмотрела на него, и он моментально прикусил язык. Вовсе она не была пай девочкой, Белоснежкой, Золушкой, послушной, нежной и благовоспитанной. С ней надо держать ухо востро – ошибок она не прощала. Он был уверен, что и в постели она его оценивает, и до смерти боялся на чем нибудь проколоться. Об этом он тоже позабыл, а вот теперь вспомнил и перепугался. Да еще ее невозможная собака таращилась на них с покрывала – уши в разные стороны, в выкаченных карих глазах скорбь и отчаяние.
Троепольский, изо всех сил стараясь быть на высоте, стянул с Полины тонкий свитерок, прицелился и поцеловал ее в изгиб длинной шеи, а потом пониже, над самой грудью, и, решив, что все сделано уже достаточно правильно, потянул ее на диван. Ждать ему было некогда.
И дернул его черт в эту самую секунду посмотреть на нее!
Да не черт. Тот самый запасной инстинкт все шептал – посмотри да посмотри. Он посмотрел.
У нее было насмешливое лицо – вот вот расхохочется, даже губы сложились эдаким бантиком, и подбородок выпятился.
– Ты что?!
Она помолчала секунду, а потом ответила жалобно:
– Ты очень смешной, – и все таки засмеялась осторожно.
– Почему смешной?!
– Не знаю. Ужасно смешной. И что тебе в голову взбрело ни с того ни с сего, что мы должны прямо сейчас?..
Ничего они не были “должны”, наоборот, они как раз были “не должны”, но она засмеялась, черт ее побери!
Женщины никогда не смеялись над ним. Особенно в постели.
Он резко притянул ее к себе, так что локтем она стукнула ему в грудь, и заставил перестать смеяться, и разметал в стороны все ее связные мысли, и принудил смотреть себе прямо в глаза, и захватил ее в плен, и поработил ее волю, и подчинил себе ее разум. Он умел это делать.
Очень быстро он пошвырял на пол ее одежду, и его джинсы тоже куда то делись, и они оказались вдвоем на императорской кровати. Китайская хохлатая собака Гуччи тявкнула, то ли вопросительно, то ли жалобно.
Он все забыл. Он забыл, каково это – попробовать на вкус ее ключицы, или лодыжки, или сгиб локтя, или местечко на шее, под самыми волосами, и теперь вспоминал все, и оказалось, что ничего лучшего с ним не было последнюю тысячу лет. Или десять тысяч, он точно не помнил.
Почему то в ту же секунду, когда они упали на императорскую кровать и собака Гуччи подалась от них в сторону, перестало иметь значение то, что они “не должны” и нужно спешить на работу, забылись запах тюрьмы и Федина смерть, и еще то, что никто не смел над ним смеяться, а она засмеялась, и теперь он “должен” вылезти из кожи вон, чтобы доказать ей… чтобы показать ей… чтобы заставить ее… чтобы…
чтобы…
Она глубоко и коротко дышала и таращилась на него, и от ее взгляда в голове у него будто что то взрывалось, и осколки осыпались со стеклянным шорохом. Сквозь этот шорох в ушах он слышал, как ревет кровь, и не понимал, чья это, его, или ее, или их общая – может, у них общее кровообращение?..
Все его инстинкты, основные и запасные, заткнулись и трусливо порскнули по углам, оставив его наедине с этим. Оно настигало его, и он уже понимал, что немного ему осталось, долго он не протянет, а почему то казалось, что надо долго, чтобы она в другой раз не смела… или не могла… или не решилась… или… или…

Самая качественная sms реклама, только на сайт - www.smsintel.ru

– Там никого не было.
– Там точно кто то стоял!..
Он поводил фонарем по стене, и луч уперся в старую фотографию. Анфиса схватила Юру за рукав.
– Что это такое?! – с ужасом спросила она.
Он посмотрел на нее, смутно сожалея, что не может посветить ей в лицо.
– Это фотография, Анфиса. Просто фотография. Очень старая. Видите, ретушь?
Анфиса отцепилась от его локтя и подошла поближе. Тени ползали по фотографии, словно портрет гримасничал.
– Господи, как это он такую ужасную фотографию в спальне повесил?
– Может, она ему нравилась?
– Как она может нравиться, если это…
Тут она вдруг замолчала, словно какая то мысль вдруг пришла ей в голову.
Юра Латышев молчал, давая ей прийти в себя.
– Юр, а что здесь было раньше?
– Раньше – это когда?
– Раньше – до того, как построили этот дом? Он же не такой старый, как наш, да?
– Видимо, нет, не такой.
– Значит, тут что то должно было быть до него. Что тут было?
Он улыбнулся, и в темноте она услышала, что он улыбнулся.
– Я ее знаю, – сказал он весело, – меня тогда здесь не было. Надо у бабушки вашей спросить или у Клавдии.
– Извините. Я забыла, что вы…
«Она забыла, что я никто? Она забыла, что я садовник, телохранитель, водитель и мусорщик, как в одноименном концептуальном кино про возвышенных людей? Она забыла, что это не я вырос в бабушкином доме, а она сама? Она забыла, что я… просто прислуга?»
– Какая странная фотография. Очень странная.
– Почему? Обыкновенная фотография времен Первой мировой войны.
Анфиса взяла у него фонарь, подошла и посветила в упор.
– Юра, – сказала она сердито. – Вы, как все, ей богу! Смотрите и видите только то, что хотите видеть! Какой еще Первой мировой войны?! Поглядите внимательно!
Он взглянул – просто потому, что она его об этом просила. Что там можно высмотреть и при чем тут фотография?!
Человек на фотографии был в фуражке и шинели, нафабренные усики лихо закручены вверх. Глаза, густо подведенные щедрым ретушером, казались очень яркими на бледном лице. Фон был расплывчатый и какой то не слишком понятный, не разберешь. Погоны тоже были не очень отчетливые, и Юра Латышев придвинул поближе, чтобы рассмотреть.
Вот черт побери!..
– Ну что? – спросила Анфиса и покосилась на него. Его подбородок почти лежал у нее на плече. – Увидели?
Он увидел, но… как то не поверил своим глазам, что ли.

( Read more... )

– Там никого не было.
– Там точно кто то стоял!..
Он поводил фонарем по стене, и луч уперся в старую фотографию. Анфиса схватила Юру за рукав.
– Что это такое?! – с ужасом спросила она.
Он посмотрел на нее, смутно сожалея, что не может посветить ей в лицо.
– Это фотография, Анфиса. Просто фотография. Очень старая. Видите, ретушь?
Анфиса отцепилась от его локтя и подошла поближе. Тени ползали по фотографии, словно портрет гримасничал.
– Господи, как это он такую ужасную фотографию в спальне повесил?
– Может, она ему нравилась?
– Как она может нравиться, если это…
Тут она вдруг замолчала, словно какая то мысль вдруг пришла ей в голову.
Юра Латышев молчал, давая ей прийти в себя.
– Юр, а что здесь было раньше?
– Раньше – это когда?
– Раньше – до того, как построили этот дом? Он же не такой старый, как наш, да?
– Видимо, нет, не такой.
– Значит, тут что то должно было быть до него. Что тут было?
Он улыбнулся, и в темноте она услышала, что он улыбнулся.
– Я ее знаю, – сказал он весело, – меня тогда здесь не было. Надо у бабушки вашей спросить или у Клавдии.
– Извините. Я забыла, что вы…
«Она забыла, что я никто? Она забыла, что я садовник, телохранитель, водитель и мусорщик, как в одноименном концептуальном кино про возвышенных людей? Она забыла, что это не я вырос в бабушкином доме, а она сама? Она забыла, что я… просто прислуга?»
– Какая странная фотография. Очень странная.
– Почему? Обыкновенная фотография времен Первой мировой войны.
Анфиса взяла у него фонарь, подошла и посветила в упор.
– Юра, – сказала она сердито. – Вы, как все, ей богу! Смотрите и видите только то, что хотите видеть! Какой еще Первой мировой войны?! Поглядите внимательно!
Он взглянул – просто потому, что она его об этом просила. Что там можно высмотреть и при чем тут фотография?!
Человек на фотографии был в фуражке и шинели, нафабренные усики лихо закручены вверх. Глаза, густо подведенные щедрым ретушером, казались очень яркими на бледном лице. Фон был расплывчатый и какой то не слишком понятный, не разберешь. Погоны тоже были не очень отчетливые, и Юра Латышев придвинул поближе, чтобы рассмотреть.
Вот черт побери!..
– Ну что? – спросила Анфиса и покосилась на него. Его подбородок почти лежал у нее на плече. – Увидели?
Он увидел, но… как то не поверил своим глазам, что ли.

Не знаете где найти Рено Дастер в Казани по доступной цене? В этом вам поможет сайт - www.novaprospect.ru